психологические статьи




психологическая статья

Психология, как наука о поведении.

рубрика: Общая психология, прочитано - 2386 раз



А. Систематическое изменение личности



Возможная
помощь со стороны механики.
Неодно­кратно в нашем изложении мы
противопоставляли реакции частей —
реакциям индивида в целом. Чтобы осветить это полнее, полезно, может быть,
обратиться к миру механики, по меньшей мере, за некоторой аналогией.
Морской газовый двигатель построен из большого числа частей — таких, например, как карбюратор, насос,
магнето, система клапанов, цилиндры с их
поршнями и кольцами, шатунами и т. д. Отдельные тесты каждой части могут
показать, что она функционирует отлично, когда работает отдельно. Но кроме
отдельных частей существу­ет еще много передаточных элементов. Части не могут
хорошо работать, если поверхности подшипников не имеют должной величины;
магнето должно давать искру точно в момент наи­большего сжатия; система смазки
и система насоса должны быть правильно соединены с какой-нибудь частью,
приводимой в движение коленчатым валом. Если все части не соединены между собой
надлежащим образом и не отрегулированы, то двигатель как целое не сможет
выполнять свою функцию, т. е. вращать винт.



Когда мы говорим
о действии индивида как целого, мы при этом подразумеваем нечто аналогичное. Но
надо иметь в виду, что человеческому существу приходится выполнять не одну
функцию, а тысячи их, и что приспособления частей должны видоизменяться для
каждой новой службы, если только работа целого организма должна быть
производительной. Только хоро­шо построенный биологически организм, надлежащим
образом тренированный, может соответствовать этим требованиям. Ни одно из
построенных до сих пор механических изобретений не приближается к человеческому
организму по многообразию возможных функций и быстроте, с которой координации
от­дельных функций могут перераспределяться для каждой новой службы машины как
некоего целого.



Интересно продвинуть нашу
возможную аналогию еще на шаг дальше. Если мы достаточно хорошо знаем части
какой-ни­будь механической конструкции, природу ее передаточных сис­тем и
различные независимые функции, то мы спокойно можем сделать предсказания
относительно того, как она будет рабо­тать при новых условиях или перечислить
те изменения, кото­рые нужно произвести в конструкции для того, чтобы вся систе­ма
выполняла какую-нибудь новую функцию. Например, в слу­чае нашего двигателя, нам
известно, что он годен для большой скорости и короткого пробега. Такие-то и
такие-то изменения придется сделать, если им хотят пользоваться для средней
работы или заставить тянуть тяжелый груз. Мы знаем далее, что с теми системами
смазки и охлаждения, как они имеются сей­час, он не будет работать в очень
холодном климате, и что при применяемой сейчас системе сгорания им нельзя
пользоваться там, где давление кислорода низко, что тяжелое горючее, как
керосин или неочищенная нефть, не будут в нем сгорать, что в пресной воде он
будет работать неопределенно долго, но что придется сделать некоторые части из
бронзы, если хотят, чтобы он гладко работал в морской воде в течение
продолжительного времени.



Эта помощь со
стороны механики должна бы дать нам более ясное понятие о реакции целого и
частей и возможности, на ос­новании наших данных об отдельных частях и наших
записей о работе аппарата как целого, сделать вывод о том, как будет ра­ботать
аппарат при новых условиях и какие изменения необхо­димо внести в части или их
взаимную связь, чтобы он мог вы­полнять новую функцию.



Практическое
применение выводов о личности.
В боль­шем или меньшем масштабе нам
постоянно приходится иметь дело с индивидами в новых положениях. Зная частичные
реак­ции индивидов и то, как они функционировали в целом при прошлых
положениях, мы имеем возможность сделать закон­ные выводы о том, как они будут
действовать при столкновении с новым положением. Изучение личности в той или
иной форме существенно для каждого вида общественной жизни. Все мы ежедневно в
своей жизни сталкиваемся с проблемами личнос­ти. Мы становимся лицом к лицу с
серьезными проблемами личности, когда нам приходится высказать суждение по поводу
выбора нашим ребенком товарища для игр, избрать компаньона на всю жизнь в
предприятие или для университетской работы, приступить к изучению и новой
тренировке какого-либо инди­вида, личность которого больна или извращена. При
менее се­рьезных обстоятельствах мы сталкиваемся с этой проблемой, когда
помещаем двух людей вместе за обедом, или составляем список гостей для партии
бриджа, или даже сводя вместе двух наших близких друзей. Умные хозяйки очень
хорошо понимают общественную сторону проблемы, но они скажут вам, что их успех
вызывается не каким-либо особым вдохновением с их стороны, а тем
обстоятельством, что они изучают интимные под­робности жизни их друзей и хорошо
о них осведомлены.



Путаница в
представлении о личности.
Хотя каждый согласился бы с тем, что факторы,
которые мы сейчас обсудили, составляют часть изучения личности, все же многие
считали бы, что такой простой способ рассмотрения личности не выра­жает всей
истины. Они утверждали бы, что она включает все эти стороны, но кроме того и
еще “нечто”. Если спросят, что такое это самое “нечто”, то никакого прямого
ответа не будет дано. Вместо рабочего определения термина будут применены
разные качественные прилагательные: я подразумеваю, что его личность
подавляющая и покоряющая”, “что в нем есть что-то магнетическое”, “что он
увлекателен или обворожителен”, “внушает внимание или почтение”, “его личность
напоминает собою комнату”. Такой способ понятен. Преобладают два эле­мента. Не
вдаваясь в них слишком глубоко, мы можем сначала коротко установить, что такой
тип описания построен на осно­ве детских и юношеских реакций на авторитет. Во
время дет­ства и юношества отец, а также врач, представитель культа и т. д.
представляют авторитет. Когда они говорят, должно быть быстрое и молчаливое
послушание. Ребенок ввергается в эмо­циональное состояние и бежит исполнять
приказание. Такая наклонность реагировать на авторитет никогда не теряется
вполне и вновь и вновь появляется в наших реакциях по отно­шению к некоторым
индивидам в наших деловых и обществен­ных кругах. Поэтому в дальнейшей жизни те
ораторы и компа­ньоны, которые вновь возбуждают следы реакции на старое ав­торитетное
положение, являются такими индивидами, которых мы определили бы как сильные
личности.



Второй элемент,
лежащий в основе суждений о личности в таком популярном смысле, — это половой или эмоциональный, причем пол
понимается здесь не в популярном смысле, а в со­временном, психопатологическом.
Если этот элемент является наиболее сильным, т. е. если оратор или компаньон
(стимул) вызывает такие наклонности к
положительным реакциям, то популярная характеристика облекается в несколько
отличные слова. Мужчина или женщина —
личности “привлекатель­ные”, “обаятельные” или “захватывающие”.



Дружба начинается
почти мгновенно, преимущественно на основе этого элемента. Следует напомнить,
что, придержива­ясь современного толкования, этот род реактивной наклоннос­ти
возбуждается не только лицами другого пола, но и того же самого пола. Автор,
проделав статистический анализ факторов, участвующих в возникновении дружбы,
нашел, что на первом месте оказался элемент правдивости, а на втором верности.
Это, конечно, условно правильный ответ, и полученное распре­деление элементов
таково, как его можно было бы ожидать в пестрой массе.



Если опросный
лист опрашивал о других важных элементах, то видное место занимали такие, как
симпатия, духовное род­ство и т. п. Обычно отвечали положительно на следующий
во­прос: “решаете ли вы сейчас же, как только сталкиваетесь с данным лицом, что
имеется основа для дружбы?” Величайшие затруднения испытывали те, которые
пытались произвести ана­лиз. До того в жизни им не приходилось выражать этот
фактор в словах. Мы сталкиваемся с тем же затруднением при попыт­ке ответить на
вопрос, почему мужчины любят своих жен, а женщины — мужей или родители — своих
детей. Выдвигаются причины из области условностей. Более глубокие причины ле­жат
ниже уровня организованных слов, в неразгаданных (невы­раженных словами)
эмоционально инстинктивных и принадле­жащих ранним навыкам склонностях. Это и
есть причина, поче­му так трудно добиться того, чтобы люди разумно высказали,
что они подразумевают под личностью.



Сочинения,
которые мы имеем из рук многих научных писа­телей о “Я”, о личности и характере
дают немногим лучшую основу для работы. Почти всякий психолог и медицинский пи­сатель
имеет на фоне своей ранней тренировки известные рели­гиозные или метафизические
предпосылки. Он не находит спо­соба вплести их в недвусмысленное научное
обсуждение ин­стинкта, эмоции и навыка.



Поэтому он
выдвигает их в заключительном обсуждении “Я” и личности, где задачи обыкновенно
не так отчетливо разрабо­таны и поставлены. Опять-таки в сочинениях ученых мы
также встречаем ранние реакции на авторитет. Это сказывается в не­желании
допустить, что индивид имеет внутри себя все факторы, определяющие действие.
Считают необходимым ввести для обоснования “Я” или личности, если не открыто,
то хотя  бы скрытым образом, какое-то
ядро, какую-то сердцевину или сущность, которые не поддаются анализу, которые
не могут быть выражены посредством ясных факторов наследственных и
приобретенных реакций и их объединений. Это через всю историю философии
иллюстрирует “дух” Беркли (Berkley),
“сознание” и “Я” современных писателей психологов и “бессознательной”
фрейдистских мистиков.



Представление
о личности в науке о поведении и в здравом смысле.
По-видимому, мы опять
дошли до такого пункта в психологии, когда прогресс может быть достигнут
наиболее быстро тем, что мы отбросим все эти туманные представления о личности
и начнем с предпосылок, которые доставят нам полезные и практические
результаты, укладывающиеся в обычные понятия научного языка. Будем
подразумевать под термином “личность” все то, чем обладает индивид (в
действительности или в потенции), и его возможности (действительные или
потенциальные) в отношении реакций. Под тем, чем он обладает, мы подразумеваем,
во-первых, общую массу его oрганизованных
навыков, социализированные и урегулированные инстинкты, социализированные и
умеренные эмоции и сочетания и взаимоотношения
этих последних и, во-вторых, высокие коэффициенты как пластичности (способности
образования новых навыков и видоизменения старых), так и способности удержания
(готовность установления навыков функционировать после периода непользования
ими). Рассматриваемый с другой точки зрения актив его — это та часть снаряжения индивида, которая служит его
приспособлению и равновесию в настоящей среде и также потенциальные или
возможные факторы, которые подготовили бы его подъем для того, чтобы справиться с изменившейся средой. Выражаясь подробнее, мы
подразумеваем, что можем перечислить причины его настоящей неприспособленности
в таких терминах, как “недостаточность навыков”, “отсутствие общественных
инстинктов” (инстинкт, не измененный навыком), “бурность эмоции” или
“недостаток или отсутствие эмоций”, и что мы можем заключить, что с его
настоящим снаряжением и пластичностью индивид не в состоянии достигнуть
удовлетворительного приспособления ни к настоя­щей обстановке ни, может быть, к
какой-нибудь другой.



В том случае,
когда его потенциальный актив достаточен, мы можем перечислить и начать
запечатление тех факторов, которые будут пригодны для его приспособления.



Этот способ
рассматривания личности требует как будто нормы для приспособленности и как
будто предполагает, что такая норма действительно существует. Норма, которой мы
пользуемся в настоящее время, носит практический характер и основана на здравом
смысле. На практике мы в нашей обыден­ной жизни берем индивидов, с которыми
знакомы, и отмечаем существенные факторы, на основании которых они могут зани­мать
то место, которое занимают в социальной и общественной жизни. Чем лучше мы подготовлены,
тем точнее мы можем отметить эти факторы. Вопрос о том, будем ли мы когда-либо
иметь научные и точные нормы, может не занимать нас в насто­ящий момент.





В. Нарушение навыка и действие его на личность 

Введение.
За последние годы все более приобретает почву мнение, что многие из болезней,
которым подвержена лич­ность, вызываются скорее недостатками и несовершенством
со стороны поведения, чем каким-либо пороком
в органическом механизме. Как мы уже отмечали, отдельные органы тела, — сердце, легкие, желудок, — могут все функционировать правильно, и все
же приспособление человеческой машины как целого будет плохим и неадекватным.
Отдельные анатомические и функциональные элементы налицо, а объединение их
плохое. Мы видим все переходы такого отсутствия объединения, начи­ная с
нормального индивида, который колеблется над некото­рыми словами при тестах на
ассоциацию, и до истерического индивида в клинике, утерявшего способность
пользоваться руками, ногами и зрением[1].



Ограничиваясь
лишь кратким и беглым обзором области болезненных изменений личности и их
причин, которые относятся преимущественно к психиатрии, остановимся на минуту
на некоторых примерах, взятых из лабораторных исследований, в которых механизмы
навыка выводятся экспериментально из строя, и затем изучим некоторые из
обобщений, которые были сделаны относительно действий, производимых нарушением
навыка на личность в обыденной жизни. Поводом для того, чтобы затронуть вопрос
о болезненных изменениях личности, служит отсутствие совершенного равновесия
личности у какого-либо человеческого существа, как это можно видеть из предыдущей части этой главы. Все мы являемся
на практике продуктами нашей тренировки и наследственности. Поэтому некоторое
углубление в факторы, лежащие в основе нарушении личности, кажется необходимой
частью даже самой элементарной тренировки.



Временное
нарушение навыка, вызванное экспериментально.
Несколько лет тому назад
Стрэттон (Stratton) произвел
очень интересную серию экспериментов с целью испытать действие выведения из
строя зрительно-двигательной реакции, которое производилось посредством линз,
призм и зеркал, поставленных перед глазами. Например, в одном эксперименте одно
зеркало помещали горизонтально над головой испытуемого и одно малое зеркало
перед глазами так, чтобы на него падала
отраженная от горизонтального зеркала картина. Изображение
тела становилось, таким образом, горизонтальным вместо вертикального. Так как
взято было два зеркала, то не было обращения правой стороны в левую, как в
случае одного зеркала. “Наблюдателю приходилось, таким образом, смотреть на
самого себя с точки зрения, помещенной как будто выше его собственной головы.
Поле зрения включало все тело и ограниченную область вокруг”.



Эксперимент
продолжался в течение трех дней. Когда зеркала не ставились, то глаза
завязывались. Это сооружение вывело, конечно, все правильные навыки из
сцепления. При этом наблюдалось головокружение, потеря равновесия и заметное
топание ногами и нащупывание руками, а также отсутствие точной координации.
Предметы, которые можно было легко достать, хватались так, как если бы они
находились на гораздо большем расстоянии. Процесс восстановления зрительного
приспособления начался почти сразу и быстро подвигался вперед. К концу третьего
дня, хотя иногда и наступало головокру­жение, движения происходили все же
свободно и точно. Другими словами, новая система навыков установилась на месте
старой. Эксперимент не был продолжен настолько, чтобы испытуемый мог освоиться
с этой новой системой зрительных образов так же, как со старой.



То же самое
явление наблюдалось и тогда, когда линзы помещались таким образом, когда все
видимые предметы казались перевернутыми. Хождение и движение рук при открытых
глазах были крайне неуклюжи и полны неожиданностей. Естественно, что когда
испытуемый реагировал на предметы с за­рытыми глазами, то старые навыки вновь
самоутверждались и реакции производились правильно. “Конечность обыкновенно
начинала двигаться в направлении, противоположном тому, которое в
действительности требовалось. Когда я замечал предмет около одной из своих рук
и пытался схватить его этой рукой, то приводил в движение другую руку. Тогда я
усматривал ошибку и попыткой, наблюдением и исправлением добивался наконец
желаемого действия”. Опять так же, как и в первом тесте, устанавливались новые
системы навыков, и реакции на видимые предметы окружающей среды становились
нормальными. Очень интересен один пункт в этих экспериментах, а именно
тот факт, что в момент, когда убирались линзы или зеркала, испытуемый
возвращался к своей старой системе реакций почти без нарушений. Нарушающий
фактор действовал недостаточно долго для того, чтобы испытуемый реагировал
иначе, чем другие люди, после того как была изменена окружающая обстановка. В
позднейшем эксперименте тесты продолжались более долгое время. В этом третьем
эксперименте взаимоотношения правой и левой стороны зрительных предметов были
опять перевернуты. Стрэттон описывает свое собственное поведение следующим образом.



“Почти все
движения, производившиеся под непосредствен­ным руководством зрения,
осуществлялись с трудностями и препятствиями. Постоянно выполнялись
неподходящие движения; например, я хотел передвинуть свою руку с одного места в
поле зрения на другое место, которое я выбрал, но те сокраще­ния мускулов,
которые произвели бы это, если бы существова­ло нормальное зрительное
расположение, теперь влекли бы другую руку в совершенно другое место. Тогда
движение пре­кращалось, начиналось вновь в другом направлении и наконец, после
серии приближений и поправок, приводило к намеченной цели. За столом пришлось
осторожно вырабатывать самые про­стые действия, чтобы себя обслуживать. Я
постоянно пользо­вался не той рукой, когда нужно было взять что-нибудь, лежа­щее
сбоку”.

*delim* 



На пятый день за
утренним завтраком (линзы были надеты) редко применялась несоответствующая рука
для того, чтобы взять предмет, лежащий по одну сторону. Движения сами по себе
стали легче и менее прихотливыми и редко производились в совершенно ложном
направлении. При хождении испытуе­мый не так часто натыкался на предметы. На
седьмой день прак­тически все зрительные реакции стали совершенными, хотя
иногда появлялись какие-то конфликты. При удалении стекол на восьмой день намечалось
некоторое нарушение, продолжав­шееся в течение этого дня и на следующее утро.
“Направляясь на какое-нибудь препятствие, стоящее на полу в комнате — стул, например, — я поворачивался в неправильном направле­нии, когда хотел
избежать его; так что часто я, стараясь обойти вещь, как раз натыкался на нее
или колебался на момент, в не­доумении, не зная, что делать. Неоднократно я
оказывался в затруднении, какой рукой воспользоваться, чтобы схватить ручку
двери, находящуюся сбоку от меня. Из двух расположен­ных рядом дверей, ведущих
в разные комнаты, я покушался от­крыть не ту, которую следовало. Приближаясь к
ступеньке, я заносил ногу вверх, находясь еще на расстоянии 30 см от нее, а при записывании своих заметок в это время я
постоянно делал неправильные движения головой, пытаясь сохранить поле сво­его
зрения около той точки, где я писал. Я поднимал голову вверх, когда надо было
ее опустить; я двигал ею влево, когда надо было сделать это вправо”. Если бы
судили о нормальности поведения Стрэттона во время первого дня по удалении стекол,
то при поверхностном изучении только его реакций, не зная о причинах
неправильного приспособления, вывели бы очень не­правильные заключения
относительно отсутствия у него равно­весия и его общих условий. Зрительные
реакции были, несом­ненно, весьма “несоответствующими действительности”, но
нарушающие факторы действовали недостаточно долго, а кроме того, не при такого
рода эмоциональных условиях, чтобы во­влечь и остальные его неорганизованные
реакции.



Конечно, очень
трудно в случае нормального взрослого, на­выки и эмоциональные реакции которого
очень устойчивы, вы­звать какие-либо серьезные и сохраняющиеся воздействия на
личность введением временных нарушающих факторов. В слу­чае невротического
индивида даже временные факторы, вклю­чающие эмоции, могут понизить сумму
организованных систем реакций до уровня младенца, как это прекрасно
подтверждает­ся в случаях потрясения от звонка.



Во время
младенчества и юношества нарушающие факторы среды вызывают самые серьезные и
длительные последствия.



Исключение и
восстановление систем реакций.
Во вре­мя всего процесса развития человека
от младенчества и до ста­рости, но преимущественно в юности, происходит не
только процесс приобретения навыков и модификации наследственных реакций, но
также и столь же важный процесс устранения сис­тем реакций, работающих только
до определенного возраста. Старые ситуации уступают место новым, и по мере
изменения ситуаций старые способы реакций должны бы отбрасываться и
образовываться новые. Ни один нормальный младенец после нескольких месяцев
ходьбы не возвращается к своим навыкам ползания, и старший ребенок не выкажет
своего старого орга­низованного поведения по отношению к своим кубикам и иг­рушкам
после того, как он научился пользоваться инструмента­ми. Навыки, усвоенные в
прошлом году, просто не будут рабо­тать в следующем году. Это так же верно по
отношению к нашей общественной деятельности, как и к нашим обыденным реакциям
на предметы. Друзья наших зрелых лет, как правило, не те, кто были нашими
друзьями в детстве и отрочестве. От­брасывание —
это процесс не активный, а вызванный почти ис­ключительно тем фактом, что
вместе с возрастом изменяется общественная и физическая среда, и должны
усваиваться новые навыки, если индивидуум должен оставаться приспособ­ленным по
отношению к меняющимся условиям. Несомненно, что полнота, с которой исключаются
старые, неработающие уже навыки и связанные с ними эмоциональные факторы при
столкновении с новым положением, чрезвычайно видоизменя­ет тип личности, в
которую развивается каждый индивидуум. Если индивидуум постоянно сталкивается с
новыми ситуация­ми, с которыми может справиться, как это бывает в нормальных
случаях, и если системы реакций, которые он перерастает, не были слишком
проникнуты дурной средой, то старый порядок уступает место новому без ранений и
без появления разрушаю­щих факторов; но там, где имеется дурная
наследственность, болезненность в детстве и излишняя снисходительность и без­заботность
родителей, новый порядок навыков усваивается с самыми большими затруднениями.
Индивид тогда остается свя­занным своим прошлым. Может быть, никто из нас не
проходит неповрежденным через стадии детства и отрочества. Если взрослый вновь
сталкивается с ранними положениями, то они могут не вызвать открытых
младенческих реакций, но они и не теряют вполне своей способности встряхнуть
старую эмоцио­нальную деятельность. Самые убедительные подтверждения для этого
взгляда доставляет психопатология, но и повседнев­ная жизнь дает также
убедительные указания. Очень многие индивиды сохраняют внутри непроницаемые
отделения, напол­ненные старыми системами реакций, которые противостоят бу­рям
и давлению зрелого возраста. Ранняя религиозная и обще­ственная подготовка
видоизменяются с трудом или совсем не меняются. Способы говорить и мыслить о
вещах, заученных на коленях матери, остаются иногда неизменными до горького
конца. На новые положения невозможно правильно реагиро­вать, пока не произойдет
видоизменение — старые навыки не будут
работать в новой среде, но в то же время не захотят усту­пить место новым.
Индивидуум остается, таким образом, в по­стоянно неприспособленном состоянии.
Несколько иллюстра­ций могут помочь в понимании того, как возникают перекрещи­вающиеся
наклонности, и как они влияют на личность. Один индивидуум потому становится
психологом, несмотря на свой сильный интерес к медицине, что в свое время ему
было легче получить тренировку по линии психологии. Другой идет по де­ловой
карьере, тогда как, если бы это было возможно, он стал бы драматургом. Иногда,
считаясь с необходимостью заботить­ся о матери или о младших братьях и сестрах,
молодой человек не может жениться, хотя половой инстинкт нормален. Такой ход
действий необходимо оставляет на своем пути неосуще­ствившиеся импульсы. Или же
молодой человек женится и об­заводится домом, когда зрелые размышления
обнаружили бы, что его карьера продвигалась бы гораздо быстрее, не будь он
обременен семьей. Другой индивидуум женился и, не выражая в словах, даже и
самому себе, что его брак — ошибка, он
посте­пенно исключает всякое эмоциональное проявление, защищает себя от
состояния в браке, подменяя естественные домашние связи какого-либо рода
увлекательной работой, а много чаще — пристрастиями,
увлечением быстрым движением и различного рода эксцессами. В связи с этим
интересно отметить, как быст­ро женщины набросились на все виды работы во время
послед­ней войны. Женщины при современном состоянии общества не имеют
одинакового, по сравнению с мужчинами, доступа к за­хватывающим типам работы,
поэтому шансы вырасти из своего отрочества для них более ограничены, чем для
мужчин. Если мы правы в этом анализе, то мы никогда не можем вполне изба­виться
от этих неосуществленных наклонностей делать другие вещи, а не те, которые мы
делаем, и не можем никогда от них избавиться, поскольку мы не в состоянии
перестроить самих себя. Эти неурегулированности появляются, как только сняты
тормоза, т. е. во всех тех случаях, когда наши взрослые навыки речи и действия
функционируют на низком уровне, как во сне, в мечтаниях и при эмоциональных
расстройствах. По этой при­чине сновидения, а также ошибки и случайности
обыденной жизни приобретают значение для изучения личности.



Развитие многих
из этих задержанных наклонностей, но не всех, может быть прослежено до детства
или отрочества, пред­ставляющих собой период напряжения и возбуждения. Мы ча­сто
видим, что в детстве мальчик реагирует на свою мать в не­которых отношениях так
же, как и на своего отца. Девочка так­же сильно привязывается к отцу и
реагирует на него так, как реагировала бы при известных обстоятельствах ее
мать. Эти наклонности, с точки зрения популярной нравственности, совер­шенно
“невинны”. Но, по мере того как дети становятся стар­ше, они из того или
другого источника узнают, что подобные способы “реагирования” либо
“неправильны”, либо не приня­ты; тогда необходим процесс исключения и
замещения. Заме­щение или подмены часто весьма несовершенны. Слова апосто­ла:
“когда мы становимся мужчинами, мы отбрасываем детские дела” были написаны
задолго до развития современной психо­логии. Мы их не отбрасываем, мы их замещаем,
но они никогда не теряют вполне свою импульсивную силу. Родители, которые
обнаруживают преувеличенные эмоциональные реакции в от­ношении своих детей,
слишком много нежничая с ними, часто поощряют такие реакции и затрудняют
нормальные замещения. В дальнейшей жизни старые системы навыков обнаруживают
себя сами открытым образом. Иногда мы можем встретить мо­лодого человека, мать
которого умерла и который находит мало привлекательности в девушках, с которыми
он встречается. Он сам не может привести никакой причины для этого равнодушия
и, может быть, рассердился бы, если бы ему изложили правиль­ное объяснение.
Подобным же образом взрослые могут слишком сильно привязываться к детям. Это
часто можно видеть в случае женщины, муж которой умер, оставив ее с
единственным сы­ном. Сын замещает отца, и ее реакции, которые она считает
вполне естественными для преданной матери, быстро принима­ют известные черты
того, как она относилась бы к своему мужу.



Эти иллюстрации
были выбраны из сферы нормальной жиз­ни. Они дают нам представление о характере
и личности инди­вида. Они показывают нам, что, для того чтобы понять слабос­ти
и сильные стороны какого-нибудь лица, мы должны иметь больше, чем только
поверхностное знакомство с ним. Характер и личность не складываются в одну ночь
и не растут, как грибы. В итоге мы можем сделать следующее обобщение: юношеские
изжитые и частично обобщенные навыки и система инстинк­тивных реакций могут
влиять и, может быть, всегда влияют на функционирование наших зрелых систем
реакций и влияют, до известной степени, даже на возможность образования нами но­вых
систем навыков, которые — как можно
разумно предпола­гать — мы должны
образовать.



Психопатологическая
сторона извращения навыков.
В качестве психологов, изучающих нормальное
поведение, мы лишь настолько вдадимся в царство психопатологии, чтобы можно
было проследить связи между вышерассмотренным из­вращением навыка и
представлением психиатра о том, что он называет “душевным заболеванием”. Как
хорошо известно, со­временные психопатологи обнаруживают все возрастающую
тенденцию порвать с представлением патологов о болезни у тех пациентов, которые
страдают болезненным изменением лично­сти. Когда патолог и физиолог посещают
психиатрический гос­питаль, то они склонны искать адекватное объяснение состоя­ния
пациента в терминах “повреждения мозговых клеток”, “за­ражения”, “отравления” и
т. п. Для многих из них, как и для постороннего человека, кажется невозможным
представить себе, что исчерпывающий отчет о болезни пациента с причин­ной точки
зрения может быть дан, не прибегая к патологии, фи­зиологии или к медицинской
химии. Многие считают, что в та­ких случаях (чисто функциональных случаях)
неврологические и химические тесты необходимо должны обнаружить некото­рые
отклонения от нормы, а если не удается обнаружить ника­кого органического
расстройства, то они настаивают на том, что подобные изменения все же существуют,
но что они носят настолько тонкий характер, что ускользают от наблюдения.
Возможно, что подобный взгляд находит подтверждение во многих случаях, но
нарастает убеждение в том, что нет необхо­димости в нахождении органических
повреждений для объяс­нения подобных фактов и что если они и найдены, то они не
не­пременно оказываются важными факторами. Другими словами, мы можем иметь
больную личность на основе извращения на­выка —
извращения, доведенного до такой степени, когда ком­пенсирующие навыки
(полезные навыки) недостаточны для того, чтобы поддержать индивида в обществе.
Он не находится в контакте со своей средой, и если только ему не будет оказано
помощи, то он почти наверное погибнет вследствие конкурен­ции. Как мы уже
отметили выше, нарушения навыка могут на­чаться, а часто и начинаются с
младенчества. Снисходительная мать поощряет своего ребенка, позволяет ему есть
все, что ему нравится, играть с тем, что только он спросит, не выказывает
своего авторитета над ним, все делает за него и даже предуп­реждает его
просьбы. При таком режиме ходьба и разговор от­срочиваются. Он прибегает к
плачу; вою, толчкам и крику, ког­да желания его отклоняются. Мальчиком его балуют
и портят. За него заступаются всегда, когда другие мальчики пытаются нанести
ему удары, которые его выправили бы. Его не заставля­ют учиться, его не учат
работать, зарабатывать добавочные деньги или брать на себя долю ответственности.
Недостаточно рано обращают внимание на ложь и обман. Ему не внушают, что он
должен нести нормальную нагрузку и ответственность за свои поступки. До тех пор
пока сохраняется старая, благо­приятствующая ему обстановка, он держится на
поверхности, но когда наступает кризис и когда ему приходится сталкивать­ся с
миром, не встречая помощи со стороны, то он оказывается лишенным данных,
которые помогли бы ему удержаться. Сна­ряжение его неадекватно. Мир полон таких
плавающих облом­ков, многие из которых, благодаря благоприятной обстановке,
никогда не попадают в психиатрическую клинику. Война дала несколько интересных
случаев. Один, может быть, следовало бы привести. В призыв попал мужчина
тридцати пяти лет, креп­кого сложения. Отца он лишился во время своего младенче­ства.
Мать была вне себя и ходатайствовала перед конгрессом и непосредственно перед
президентом об освобождении сына от службы, так как он “ее дитя” и ей
приходилось спать с ним каждую ночь со времени его рождения. Пока
тридцатипятилет­нее дитя было дома, мать тщательно следила за собой и была, в
общем, бодрой и жизнерадостной. После того как сын вступил в армию, она
становилась все более и более небрежной и впада­ла в отчаяние. Она обладала
некоторым состоянием и влияни­ем, и ей удалось наконец добиться освобождения сына,
после чего счастливые отношения возобновились. Вряд ли можно со­мневаться в
том, что дальнейшие шесть месяцев жизни без сына привели бы мать в клинику. Оба
эти индивида страдают болезнями личности, настолько же разрушительными, как ту­беркулез
или рак. Но бесплодно было бы искать здесь органи­ческого расстройства.
Душевное состояние этих индивидов объясняется теми видами приспособлений,
которые никогда ими не отбрасывались в нормальное время. Доказательством того,
что болезненные изменения личности происходят вслед­ствие затянувшихся
осложнений в поведении, а не вследствие органических расстройств, служат
многочисленные случаи, когда в новой и подходящей среде старые реакции
ниспроверга­ются и на их место заступают новые. Индивид переделан с точ­ки зрения
реакций и занимает свое нормальное место в обще­стве. Новая тренировка
(“лечение”) хотя и труднее, однако ни­сколько не таинственней и не чудесней,
чем обучение младенца хватанию леденца или отдергиванию руки от пламени свечи.













[1] Мы при этом обсуждении
нарушений навыка предполагаем, что органиче­ская машина работает правильно в
том смысле, что нет потери частей, повреждений или отравлений, обнаруживаемых
химическим или клиниче­ским тестом.







Джон Бродес Уотсон



комментарии

скоро будут...


схожие психологические статьи