психологические статьи




психологическая статья

Человек в поисках смысла.

рубрика: Психология личности, прочитано - 3169 раз



У каждого времени
свои неврозы — и каждому времени тре­буется
своя психотерапия.



Сегодня мы, по сути, имеем дело
уже с фрустрацией не сек­суальных потребностей, как во времена Фрейда, а с
фрустраци­ей потребностей экзистенциальных. Сегодняшний пациент уже не столько
страдает от чувства неполноценности, как во време­на Адлера, сколько от
глубинного чувства утраты смысла, кото­рое соединено с ощущением пустоты, — поэтому я и говорю об экзистенциальном
вакууме.



<...>



Когда меня спрашивают, как я
объясняю себе причины, по­рождающие этот экзистенциальный вакуум, я обычно
исполь­зую следующую краткую формулу: в отличие от животных ин­стинкты не
диктуют человеку, что ему нужно, и в отличие от человека вчерашнего дня
традиции не диктуют сегодняшнему человеку, что ему должно. Не зная ни того, что
ему нужно, ни того, что он должен, человек, похоже, утратил ясное представ­ление
о том, чего же он хочет. В итоге он либо хочет того же, чего и другие
(конформизм), либо делает то, что другие хотят от него (тоталитаризм)[1].



За этими двумя следствиями важно
не пропустить и не за­быть третье, а именно: появление специфических невротиче­ских
заболеваний, которые я обозначил как “ноогенные невро­зы”. В отличие от
неврозов в узком смысле слова, являющихся, по определению, психогенными
заболеваниями, ноогенные не­врозы проистекают не из комплексов и конфликтов в
традиционном смысле слова, а из угрызений совести, из ценностных конфликтов и — не в последнюю очередь — из экзистенциаль­ной фрустрации, проявлением
и воплощением которой может в том или ином случае выступать невротическая
симптоматика. Джеймсу С. Крамбо, руководителю психологической лаборато­рии в
Миссисипи, мы обязаны разработкой теста (PILPurpose in Life-Test), позволяющего отличить
ноогенные не­врозы от психогенных в целях дифференциальной диагностики. После
того как он обработал полученные данные с помощью компьютера, он пришел к
выводу, что при ноогенных неврозах имеет место действительно иная картина
болезни, которая не только в диагностическом, но и в терапевтическом аспекте не
вмещается в границы компетенции традиционной психиатрии.



Что касается частоты встречаемости
ноогенных неврозов, то на этот счет имеются данные статистических исследований
Нибауэр и Люкас в Вене, Фрэнка М. Бакли в Уорчестере (Мас­сачусетс, США),
Вернера в Лондоне, Лангена и Вольхарда в Тюбенгене, Прилла в Вюрцбурге,
Попельского в Польше и Нины Толл в Мидлтауне (Коннектикут, США). Данные тести­рований
согласованно показывают, что примерно 20%
невро­зов относятся к ноогенным.



<...>



Как известно, Маслоу ввел
различение низших и высших по­требностей, имея в виду при этом, что
удовлетворение низших потребностей является необходимым условиям для того,
чтобы были удовлетворены и высшие. К высшим потребностям он при­числяет и
стремление к смыслу, называя его даже при этом “пер­вичным человеческим
побуждением”. Это свелось, однако, к тому, что человек начинает интересоваться
смыслом жизни лишь тогда, когда жизнь у него устроена (“сначала пища, потом
мораль”). Этому, однако, противоречит то, что мы
— и не в по­следнюю очередь мы, психиатры, — имеем возможность посто­янно наблюдать в жизни: потребность и
вопрос о смысле жизни возникает именно тогда, когда человеку живется хуже
некуда. Свидетельством тому являются умирающие люди из числа на­ших пациентов,
а также уцелевшие бывшие узники концлаге­рей и лагерей для военнопленных.



Вместе с тем, разумеется, не
только фрустрация низших по­требностей порождает вопрос о смысле, но и удовлетворение
низших потребностей, в частности в “обществе изобилия”. Мы не ошибемся,
пожалуй, если усмотрим в этом кажущемся про­тиворечии подтверждение нашей
гипотезы, согласно которой стремление к смыслу представляет собой мотив sui generis, ко­торый
несводим к другим потребностям и невыводим из них (как это уже удалось
эмпирически показать Крамбо и Махолику, а также Кратохвилу и Плановой).



Мы встречаемся здесь с феноменом,
который я считаю фун­даментальным для понимания человека: с самотрансценденцией
человеческого существования! За этим понятием стоит тот факт, что человеческое бытие
всегда ориентировано вовне на нечто, что не является им самим, на что-то или на
кого-то: на смысл, который необходимо осуществить, или на другого чело­века, к
которому мы тянемся с любовью. В служении делу или любви к другому человек
осуществляет сам себя. Чем больше он отдает себя делу, чем больше он отдает
себя своему партне­ру, тем в большей степени он является человеком и тем в боль­шей
степени он становится самим собой. Таким образом, он, по сути, может
реализовать себя лишь в той мере, в какой он забы­вает про себя, не обращает на
себя внимания.



Здесь необходимо упомянуть один из 90 фактов, полученных в эмпирическом
исследовании госпожи Люкас, а именно: оказа­лось, что среди посетителей Пратера — знаменитого венского парка отдыха и
развлечений — объективно измеренный уро­вень
экзистенциальной фрустрации был существенно выше, чем средний уровень у
населения Вены (который практически не отличается от аналогичных результатов,
полученных и опуб­ликованных американскими и японскими авторами). Другими словами,
у человека, который особенно добивается наслажде­ний и развлечений, оказывается
в конечном счете фрустрировано его стремление к смыслу или, говоря словами
Маслоу, его “первичные” запросы.



<...>



Вернемся теперь к
экзистенциальному вакууму, к чувству отсутствия смысла. Фрейд писал в одном из
своих писем: “Ко­гда человек задает вопрос о смысле и ценности жизни, он
нездоров, поскольку ни того, ни другого объективно не существует; ручаться
можно лишь за то, что у человека есть запас неудов­летворенного либидо”. Я
считаю специфически человеческим проявлением не только ставить вопрос о смысле
жизни, но и ставить под вопрос существование этого смысла. В частности,
привилегией молодых людей является демонстрация своей взрослости прежде всего
тем, что они ставят под сомнение смысл жизни, и этой привилегией они более чем
активно пользуются.



Эйнштейн как-то заметил, что тот,
кто ощущает свою жизнь лишенной смысла, не только несчастлив, но и вряд ли
жизне­способен. Действительно, стремление к смыслу обладает тем, что в
американской психологии получило название “ценность для выживания”. Не
последний из уроков, которые мне удалось вынести из Освенцима и Дахау, состоял
в том, что наибольшие шансы выжить даже в такой экстремальной ситуации имели, я
бы сказал, те, кто был направлен в будущее, на дело, которое их ждало, на
смысл, который они хотели реализовать. Позднее американские психиатры получили
этому подтверждение на материале военнопленных, находившихся в японских, северо­корейских
и северовьетнамских лагерях. Не должно ли то, что является верным по отношению
к отдельным людям, быть вер­но и по отношению к человечеству в целом? И не
должны ли мы в рамках так называемых исследований проблем мира уделить внимание
вопросу: не заключается ли единственный шанс чело­вечества на выживание в общей
для всех задаче, в одном общем стремлении к одному общему смыслу?



Вспомним, с чего мы начали. У
каждого времени свои невро­зы — и каждому
времени требуется своя психотерапия. Теперь нам известно больше: лишь регуманизированная
психотера­пия
способна понять приметы времени — и ответить на запро­сы времени. Лишь регуманизированная
психотерапия может справиться с деперсонализирующими и дегуманизирующими
тенденциями, повсеместно берущими смысл. Так можем ли мы дать сегодняшнему
экзистенциально фрустрированному чело­веку смысл? Ведь мы должны радоваться
уже, если его у сегод­няшнего человека не отнимают, внедряя в его
сознание редукционистские схемы. Достижим ли смысл? Возможно ли вновь оживить
утерянные традиции или даже утраченные инстинк­ты? Или же был прав Новалис,
заметивший однажды, что воз­врата к наивности уже нет, что лестница, по которой
мы подни­мались, упала?



Попытка дать человеку смысл
свелась бы к морализирова­нию. А мораль в старом смысле слова уже доживает свой
век. Через какое-то время мы уже не будем морализировать, мы онтологизируем
мораль. Добро и зло будут определяться не как нечто, что мы должны делать или
соответственно делать нельзя; добром будет представляться то, что способствует
осу­ществлению человеком возложенного на него и требуемого от него смысла, а
злом мы будем считать то, что препятствует это­му осуществлению.



Смысл нельзя дать, его нужно
найти. Процесс нахождения смысла подобен восприятию гештальта. Уже основатели
гештальтпсихологии Левин и Вертгеймер говорили о побудитель­ном характере,
присущем каждой отдельной ситуации, в кото­рой мы сталкиваемся с
действительностью. Вертгеймер зашел даже так далеко, что приписал содержащемуся
в каждой ситуа­ции требованию объективный характер. Адорно, впрочем, так­же ясно
говорит: “Понятие смысла включает в себя объектив­ность, несводимую к
деятельности”.



Отличает нахождение смысла от
восприятия гештальта, на мой взгляд, следующее: в отличие от восприятия просто
фигу­ры, которая бросается нам в глаза на “фоне”, при восприятии смысла
речь идет об обнаружении возможности на фоне дей­ствительности. И эта
возможность всегда единственна. Она преходяща. Однако лишь возможность является
преходящей. Если она уже осуществлена, если смысл реализован, то это уже раз и
навсегда.



Смысл должен быть найден, но не
может быть создан.
Со­здать можно либо субъективный смысл, простое ощущение
смысла, либо бессмыслицу. Тем самым понятно и то, что чело­век, который уже не
в состоянии найти в своей жизни смысл, равно как и выдумать его, убегая от
чувства утраты смысла, со­здает либо бессмыслицу, либо субъективный смысл. Если
пер­вое происходит на сцене (театр абсурда!), то последнее — в хмель­ных грезах, в особенности вызванных
с помощью ЛСД. В этом случае, однако, это сопряжено с риском пройти в жизни
мимо истинного смысла, истинного дела во внешнем мире (в противо­положность
сугубо субъективному ощущению смысла в себе самом). Это напоминает мне
подопытных животных, которым калифорнийские исследователи вживляли электроды в
гипота­ламус. Когда электрическая цепь замыкалась, животные испы­тывали
удовлетворение либо полового влечения, либо пищевой потребности. В конце концов
они научились сами замыкать цепь и игнорировали теперь реального полового
партнера и ре­альную пищу, которая им предлагалась.



Смысл не только должен, но и
может быть найден,
и в поисках смысла человека направляет его совесть.
Одним сло­вом, совесть — это орган
смысла. Ее можно определить как спо­собность обнаружить тот единственный и
уникальный смысл, который кроется в любой ситуации.



Совесть принадлежит к числу
специфически человеческих проявлений, и даже более чем специфически
человеческих, ибо она является неотъемлемой составной частью условий челове­ческого
существования, и работа ее подчинена основной отли­чительной характеристике
человеческого существования — его
конечности. Совесть, однако, может и дезориентировать че­ловека. Более того, до
последнего мгновения, до последнего вздоха человек не знает, действительно ли
он осуществил смысл своей жизни или лишь верит в то, что этот смысл осуще­ствлен.
После Петера Вуста в нашем сознании слились “неиз­вестность и риск”. Пусть даже
совесть держит человека в неиз­вестности относительно того, постигли он смысл
своей жизни, такая “неизвестность” не освобождает его от “риска” повино­ваться
своей совести или по крайней мере прислушиваться к ее голосу.



С упомянутой “неизвестностью”
связан, однако, не только этот “риск”, но и смирение. То, что мы даже на нашем
смертном одре не узнаем, не вела ли нас наша совесть — орган смысла — по ложному пути,
означает также и то, что одному человеку не дано знать, был ли прав другой,
поступая по своей совести. Ис­тина может быть лишь одна, однако никто не может
похвастать­ся знанием, что этой истиной обладает именно он и никто дру­гой.
Смирение означает также терпимость, однако терпимость не тождественна
безразличию; ведь чтобы уважать иные веро­вания, отнюдь не требуется
идентифицировать себя с ними.



Мы живем в век распространяющегося
все шире чувства смыслоутраты. В такой век воспитание должно быть направле­но
на то, чтобы не только передавать знания, но и оттачивать совесть так, чтобы
человеку хватило чуткости расслышать тре­бование, содержащееся в каждой
отдельной ситуации. В век, когда десять заповедей, по-видимому, уже потеряли
для многих свою силу, человек должен быть приготовлен к тому, чтобы вос­принять 10000 заповедей, заключенных в 10000 ситуаций, с которыми его сталкивает
жизнь. Тогда не только сама эта жизнь будет казаться ему осмысленной (а
осмысленной — зна­чит заполненной
делами), но и сам он приобретет иммунитет против конформизма и тоталитаризма — этих двух следствий экзистенциального
вакуума. Ведь только бодрствующая со­весть дает человеку способность
сопротивляться, не поддавать­ся конформизму и не склоняться перед
тоталитаризмом.



Так или иначе, воспитание больше
чем когда-либо становит­ся воспитанием ответственности. А быть ответственным — зна­чит быть селективным, быть
избирательным. Мы живем в “об­ществе изобилия”, средства массовой информации
заливают нас потоками стимуляции, и мы живем в век противозачаточ­ных средств.
Если мы не хотим утонуть в этом потоке, погру­зиться в тотальный промискуитет,
то мы должны научиться различать, что существенно, а что нет, что имеет смысл,
а что нет, за что отвечать, а за что нет.

*delim* 



Смысл — это всякий раз также и конкретный смысл конк­ретной ситуации.
Это всегда “требование момента”, которое, однако, всегда адресовано конкретному
человеку. И как непов­торима каждая отдельная ситуация, так же уникален и
каждый отдельный человек.



Каждый день и каждый час предлагают
новый смысл, и каж­дого человека ожидает другой смысл. Смысл есть для каждого,
и для каждого существует свой особый смысл.



Из всего этого вытекает, что
смысл, о котором идет речь, должен меняться как от ситуации к ситуации, так и
от челове­ка к человеку. Однако смысл вездесущ. Нет такой ситуации, в которой
нам бы не была предоставлена жизнью возможность найти смысл, и нет такого
человека, для которого жизнь не дер­жала бы наготове какое-нибудь дело.
Возможность осуще­ствить смысл всегда уникальна, и человек, который может ее
реализовать, всегда неповторим. В логотерапевтической лите­ратуре имеются
публикации Брауна, Касциани, Крамбо, Дан-сарта, Дурлака, Кратохвила, Люкас,
Лансфорда, Мэйсона, Мейера, Мэрфи, Плановой, Попельского, Ричмонда, Робертса, Руха,
Сэлли, Смита, Ярнела и Янга, из которых следует, что возможность найти в жизни
смысл не зависит от пола, от ин­теллекта, от уровня образования, от того,
религиозны мы или нет[2],
и если да, то какую веру исповедуем. Перечисленными ав­торами было также показано,
что нахождение смысла не зави­сит от характера человека и от среды.



Ни один психиатр и ни один
психотерапевт — в том числе логотерапевт — не может указать больному, в чем заключается
смысл. Он вправе, однако, утверждать, что жизнь имеет смысл и даже, более того,
что она сохраняет этот смысл в любых усло­виях и при любых обстоятельствах
благодаря возможности най­ти смысл даже в страдании. Феноменологический анализ
неис­каженного непосредственного переживания, которое мы мо­жем наблюдать у
простого “человека с улицы”, переведя его затем на язык научной терминологии,
помогает увидеть, что че­ловек не только ищет смысл в силу своего стремления к
смыс­лу, но и находит его, а именно тремя путями. Во-первых, он мо­жет
усмотреть смысл в действии, в создании чего-либо. Помимо этого, он видит смысл
в том, чтобы переживать что-то, он видит смысл в том, чтобы кого-то любить. Но
даже в безнадежной си­туации, перед которой он беспомощен, он при известных
усло­виях способен видеть смысл. Дело в позиции и установке, с ко­торой он
встречает свою судьбу, которой он не в состоянии из­бежать или изменить. Лишь
позиция и установка дают ему возможность продемонстрировать то, на что способен
один лишь человек: превращение, преображение страдания в дости­жение на
человеческом уровне. Один студент-медик из Соеди­ненных Штатов писал мне:
“Недавно умер один из лучших моих друзей, потому что он не смог найти в жизни
смысл. Сейчас я знаю, что, если бы он был жив, я смог бы, пожалуй, помочь ему
средствами логотерапии. Его уже нет, но сама его смерть будет теперь всегда
побуждать меня оказывать помощь всем тем, кто в ней нуждается. Я думаю, что не
может быть более глубинного мотива. Несмотря на мое горе, вызванное смертью
друга, не­смотря на мое чувство вины в этой смерти, его существова­ние — и его "уже-не-существование"
наполнено смыслом. Если мне когда-нибудь достанет силы работать врачом и эта
ответ­ственность будет мне по плечу, значит, он умер не напрасно. Больше всего
на свете я хочу одного: не допустить, чтобы эта трагедия случилась еще раз — случилась с другим”.



В жизни не существует ситуаций,
которые были бы действи­тельно лишены смысла. Это можно объяснить тем, что пред­ставляющиеся
нам негативными стороны человеческого суще­ствования — в частности, трагическая триада, включающая в себя страдание,
вину и смерть — также могут быть
преобразо­ваны в нечто позитивное, в достижение, если подойти к ним с
правильной позиции и с адекватной установкой.



И все же дело доходит до
экзистенциального вакуума. И это — в
сердце общества изобилия, которое ни одну из базо­вых, по Маслоу, потребностей
не оставляет неудовлетворен­ной. Это происходит именно оттого, что оно только
удовлетво­ряет потребность, но не реализует стремление к смыслу. “Мне 22 года, —
писал мне один американский студент, — у
меня есть ученая степень, у меня шикарный автомобиль, я пол­ностью независим в
финансовом отношении, и в отношении секса и личного престижа я располагаю
большими возможнос­тями, чем я в состоянии реализовать. Единственный вопрос,
который я себе задаю, — это какой во всем
этом смысл”.



Общество изобилия порождает и
изобилие свободного вре­мени, которое хоть, по идее, и представляет возможность
для осмысленной организации жизни, в действительности лишь еще сильнее
способствует проявлению экзистенциального ва­куума. Мы, психиатры, имеем
возможность наблюдать это на примере так называемых “воскресных неврозов”. И
этот избы­ток свободного времени, по всей видимости, увеличивается. Институт
демоскопии в Алленсбахе был вынужден констатиро­вать, что если в 1952 г. время в воскресенье тянулось слишком медленно для 26 %
опрошенных, то сегодня уже для 37 %. Тем
самым понятно и сказанное Джерри Манделем: “Техника изба­вила нас от того,
чтобы мобилизовывать все наши способности на борьбу за существование. Мы
создали государство всеобще­го обеспечения, которое гарантирует каждому
сохранение жиз­ни без личных усилий с его стороны. Если однажды дойдет до того,
что благодаря технике 15 % американских
рабочих факти­чески смогут обслуживать потребности целой нации, перед нами встанут
две проблемы: кто должен принадлежать к этим 15
% работающих и что будут делать остальные со своим сво­бодным временем — и с потерей смысла их жизни? Может быть,
логотерапия сможет сказать Америке следующего столе­тия больше, чем она уже
дала Америке этого столетия”.



К сожалению, здесь и сегодня
проблема выглядит иначе. Не­редко избыток свободного времени является
следствием безра­ботицы. Уже в 1933 г. я описал картину болезни при “неврозе безработицы”.
При отсутствии работы жизнь кажется людям бессмысленной, а сами они считают
себя бесполезными. Их угнетает не безработица как таковая, а ощущение
смыслоутраты. Человек живет не единым пособием по безработице.



В отличие от тридцатых годов
сегодняшний экономический кризис вызван кризисом энергетическим: мы с ужасом
обна­ружили, что источники энергии не являются неисчерпаемыми. Я надеюсь, что
меня не сочтут легкомысленным, если я рискну здесь утверждать, что
энергетический кризис и сопутствующее ему уменьшение роста промышленности и
есть единственный серьезный шанс для нашего фрустрированного стремления к
смыслу. У нас есть шанс осмыслить самих себя. В век общества изобилия
большинство людей имеют достаточно средств для жизни, однако многим людям
совершенно неизвестно, ради чего им жить. Теперь же вполне возможным становится
смещение акцентов от средств к жизни на жизненные цели, на смысл жизни. И в
отличие от источников энергии этот смысл неисчер­паем, вездесущ.



Какое, однако, мы имеем право
утверждать, что жизнь ни­когда и ни для кого не перестает иметь смысл?
Основанием для этого служит то, что человек в состоянии даже безвыход­ную
ситуацию превратить в победу, если рассматривать ее под человеческим углом
зрения. Поэтому даже страдание заклю­чает в себе возможность смысла. Само собой
разумеется, что речь здесь идет только о ситуациях, которые нельзя устра­нить,
нельзя избежать и нельзя изменить, о страдании, кото­рое не может быть
устранено. Как врач, я, конечно, имею в виду прежде всего неизлечимые болезни,
неоперируемые ра­ковые опухоли.



Осуществляя смысл, человек
реализует сам себя. Осуще­ствляя же смысл, заключенный в страдании, мы
реализуем са­мое человеческое в человеке. Мы обретаем зрелость, мы рас­тем, мы
перерастаем самих себя. Именно там, где мы беспомощ­ны и лишены надежды, будучи
не в состоянии изменить ситуацию, —
именно там мы призваны, ощущаем необходи­мость измениться самим. И никто не
описал это точнее, чем Иегуда Бэкон, который попал в Освенцим еще ребенком и
пос­ле освобождения страдал от навязчивых представлений: “Я ви­дел похороны с
пышным гробом и музыкой — и начинал
смеять­ся: не безумцы ли — устраивать
такое из-за одного-единственного покойника? Если я шел на концерт или в театр,
я обязательно должен был вычислить, сколько потребовалось бы времени, чтобы
отравить газом всех людей, которые там собра­лись, и сколько одежды, сколько
золотых зубов, сколько меш­ков волос получилось бы при этом”. И далее Иегуда
Бэкон спра­шивает себя, в чем мог заключаться смысл тех лет, которые он провел
в Освенциме: “Подростком я думал, что расскажу миру, что я видел в Освенциме, в
надежде, что мир станет однажды другим. Однако мир не стал другим, и мир не
хотел слышать об Освенциме. Лишь гораздо позже я действительно понял, в чем
смысл страдания. Страдание имеет смысл, если ты сам стано­вишься
другим”.













       [1]
Как удалось показать с помощью статистической обработки тестовых данных Диане
Янг, диссертантке университета Беркли, ощущение бессмыслен­ности значительно
больше распространено среди молодых людей, чем сре­ди старших. Тем самым
подтверждается наша теория о том, что утрата традиций является одной из двух
причин, порождающих чувство смыслоутраты; ведь согласно этой теории, столь
характерный для молодежи отказ от традиций не может не порождать интенсивного
распространения ощущения бессмысленности.







1  Это,
собственно, не должно нас удивлять, поскольку мы придерживаемся мнения, что
даже тот, кто на сознательном уровне не религиозен, вполне может быть
религиозным бессознательно, пусть даже в том самом широком понимании
религиозности, которое имел в виду, например, Альберт Эйн­штейн.







Виктор Франкл



комментарии

скоро будут...


схожие психологические статьи